Картинки с выставки экологически чистого художника
Карл Маркс сидит за пустым прилавком. Орлы вьют гнездо на рубиновой звезде. Березовский торчит из кремлевских часов как кукушка... Картинки — с выставки «Политэкология», которая в эти дни проходит в Старорусском научно-культурном центре Дома-музея Ф.М. Достоевского. Цикл работ московского художника Андрея Пашкевича.
«Политика — дело грязное, экология — чистое, и хотелось бы, чтобы политику делали чистыми руками» — так говорил он сам. Посвятив свой талант бурной современности, которую пережил вместе со страной. Хронологически «Политэкология» — от перестройки и почти до сих пор.
О чем подумал бы художник сегодня? Что изобразил бы завтра? Не дано знать: несколько лет назад Андрея Пашкевича не стало. Жизнь продолжается в картинах. Стараниями вдовы — гражданки Бельгии Грет ван Хаелст.
Они познакомились в 1990 году. Грет, переводчица-иностранка, вызвала рабочих вставить новую дверь. Пришли два интеллигента, одним из них был кинооператор Андрей, зарабатывавший на жизнь ремонтом. Случайность, романтика — что угодно. И 22 счастливых года, которые они были вместе.
В разное время работы Пашкевича экспонировались (и продолжают экспонироваться) не только в России, но и за рубежом. Они есть во многих частных собраниях. У Гельмута Коля. А имя Джорджа Буша-старшего вам о чем-нибудь говорит? Так что и сам Андрей Пашкевич — это имя.
Какими ветрами занесло его выставку в Старую Руссу? Все просто: Грет ван Хаелст ранее здесь бывала. И знакома с директором Дома-музея Ф.М. Достоевского Натальей Костиной. Так и вышло, что первое на новгородской земле знакомство с творчеством Пашкевича состоялось не в областном центре. Для Новгородского музея-заповедника выставка — все равно в зачет, поскольку старорусский музей — его филиал. Но новгородская публика может увидеть экспозицию, только съездив в Старую Руссу. Жаль, ведь цикл «Политэкология» мог быть ей интересен.
До 1988 года Андрей Пашкевич был известен как талантливый кинооператор. Сын художника, но, в общем-то, не художник. И вдруг взял себе персональное направление, стал рисовать картину за картиной.
В 1988-м Илья Глазунов нарисовал свою знаменитую «Вечную Россию». И в 1988 году, 30 января, умер художник Петр Белов. А 22 апреля к нему пришла слава. В Доме актёра в Москве прошла выставка картин Белова. После выставки такие его полотна, как «Мейерхольд», «Беломорканал», «Грачи прилетели, или Апрельский пленум», «Пастернак», получили широкую известность. Они перепечатывались в различных советских изданиях, ими иллюстрировали публицистику, труды по истории СССР.
Это лишь совпадение. Как рассказывал о себе сам Пашкевич, для него толчком стал неприятный случай на Рублевке, когда он не уступил дорогу машине с мигалкой. И он стал думать, что страна едет куда-то не туда.
А вспомнилось сейчас о Глазунове и Белове, потому что у Ильи Сергеевича есть целый ряд картин, выдержанных в стилистике «Вечной России», — «Великий эксперимент», «Рынок нашей демократии»... Манеру письма Петра Алексеевича некоторые коллеги определяли как «плакатная живопись». Есть и те, и другие мотивы и у Пашкевича.
Критика иногда относит такое творчество к «полит-арту». Как водится, все зависит от того, кто критикует. Если, ниспровергая Глазунова, одновременно превозносят автора Иисуса Христа с бутылкой coca-cola (с нашумевшей в свое время выставки «Осторожно: религия»), объявляя его представителем актуального искусства, — что это, как не вкусовщина, групповщина и политиканство?
Но «Кто против Глазунова, тот и против России. И наоборот». Эти часто цитируемые слова приписывают писателю Валентину Распутину.
А вот «политэколог» Пашкевич — не повод для непримиримых споров. Его щадят, не обзывают «плакатом». Он будто не вписывается в вечную российскую «двухпартийность» — западники и почвенники. Кто он, либерал или патриот?
У него нет глазуновского масштаба. Он ничего не рисовал размером три на шесть метров. С невероятным количеством образов и символов. Но это не значит, что Пашкевич прост. Вот «Конкуренты». Горбачев и Ельцин — спина к спине. Увлеченно и старательно расписывают матрешек. Каждый — с изображением своего политического оппонента. Пашкевич нарисовал это до событий в Беловежской пуще, когда из СССР посыпались «матрешки» самого разного размера. Похоже, что дар предвидения был ему не чужд.
Кто-то смотрит «Политэкологию» и видит «художника, переосмыслившего тяжелое историческое наследие, доставшееся России от советского времени». Ну да, вот она — «Яма». Толпа у собора Василия Блаженного, вот-вот ее поглотит бездна, которая разверзлась на Красной площади. По линиям разлома брусчатки — два профиля. Сталина и Брежнева. А теперь посмотрим на само «Тяжелое наследство» — работа так и называется. И это явно о другом — о том, что осталось от «доставшегося». Моложавый Владимир Владимирович в кабинете Бориса Николаевича. На полу — штабель пустых бутылок. На этикетках — портреты. Гайдар, Немцов... Ныне здравствующие там тоже имеются. Зато на рабочем столе — уже кефир.
Пашкевич восхищал такого экстравагантного политика, как Валерия Новодворская. Одновременно его творчество могли обсуждать в консервативной православной среде. Художник не стремился, что называется, всем угодить. И, тем не менее, понятен и принимаем людьми, сильно отличающимися по мировоззрению. Напомним, речь идет не о нейтральных пейзажах, а о портрете эпохи. Когда у рамки очень острые края.
Пашкевич никого не «гвоздит». Его ирония окрашена в мягкие тона. Он — эколог, хочет соблюсти некий хрупкий баланс. Пожалуй, в этом — актуальность его картин.
Ленин, Сталин, Хрущев, Брежнев, Горбачев, Ельцин... Ушло. Так ли далеко? Нам сделали прививку от революций? Мы стали убежденными эволюционерами?
