Свой 99-й километр Алексей Фёдорович Котович одолел недавно — в марте. Сколько пар обуви истоптал за такую дорогу, не считал. Но с его приходом у Новоселиц появился свой долгожитель.
Как вам тут, Алексей Фёдорович?
— Пока нормально, — говорит. — Только вот, возвращаясь с прогулки, перед третьим этажом остановочку делаю.
Поселился в бывшем военном городке, совсем недалеко от родной Украины. Ну если считать за таковую территорию, благоустроенную благодаря бывшему президенту Незалежной Кучме, у которого на мемориале в Новоселицах похоронен отец, солдат Великой Отечественной.
Живёт у дочери. Она приехала сюда по распределению, да так и осталась. Работала в гарнизоне, но по части хозяйственной — завпроизводством. Одна запись в трудовой книжке.
А он — шахтёр.
— Вот, — на ладони у Светланы Алексеевны отцовы награды.
Начинал проходчиком на самом тяжёлом участке.
— Заработать хотел! — просто объясняет он.
А по паспорту молодой
Родом Алексей Фёдорович вовсе не из шахтёрского края — из Хмельницкой области. По нынешним меркам — Западенщина. Чисто политически.
— Не-не, — возражает, – я при советской власти родился.
То есть на той территории, которая после 1921 года не оказалась под Польшей.
Семья была многодетной, обычно для тех лет. Отец не пережил 1932 года, когда на Украине и в России случился голод.
При немцах мать переписала документы, сделав его немного младше. Боялась, что заберут. Повезли тогда молодёжь в Германию. Росточком он был невелик, так что вопросов и не возникало. Но вот с тех пор так и идёт, что по паспорту он на два года моложе.
Два старших брата, воевавших в Красной армии, не вернулись домой. А самый старший, ушедший в партизаны, остался жив. После изгнания оккупантов влился в действующую армию, дошёл до Кракова.
Немцев погнали на запад, а на родине осмелели бандеровцы. Его родные Шикеринцы Бог миловал от гостей из леса.
— Но жизнь такая была, что ховались люди, — у Алексея Фёдоровича нет-нет да проскочит украинский говорок. — Жгли же, убивали. Где учительницу замучают, где ещё кого-то. А милиция далеко — в районе. И той мало. Уже после войны гоняли бандюков. Зачем Хрущёв их амнистировал?!
За красивые глаза
В первые послевоенные годы он и сам работал на опасном месте — учителем. С самыми младшими. И со своими семью классами. Раз выбрали его, значит, кого-то учёнее просто не было. А как собрался учиться, взяли в армию. Отслужил, женился на девушке из соседнего села. Дети пошли. И тут уж не до институтов. Подумал-подумал и махнул на Донбасс.
Вспоминает, как сел в Донецке в городской автобус, раз-раз по карманам — ни копья! Пошёл с повинной к кондуктору: так, мол, и так, только на работу устроился, нечем, кончились, потом обязательно расплачусь. Боже, какое было время. А люди хорошие.
Как же много там осталось — в посёлке Коммунар под Донецком. Дом был, огород держали, хозяйство — пока могли. Детей вырастили, целая жизнь там прошла. Только шахте отдано почти 30 лет. Однажды придавило, потом работал горным мастером.
— Нет, не со страху. Инвалидность дали, какой забой? А что шахта? Воздух только не такой, как наверху. И уголёк с себя не смыть. Сестра приехала в гости: «Лёша, ты красишься?! А глаза чего подведённые?»
Так как, Алексей Фёдорович, заработали?
— Так да, – отвечает. — Жили — не тужили. И пенсия повышенная, и денег на книжке — на четыре машины. Наступили реформы — и весь этот транспорт от меня уехал. Одним моментом!
Главное слово
Момент, и за 1990-ми уже и 2000-е.
— Вовремя мы родителей с Донбасса увезли…
Дочь говорит так, потому что это было до 2014 года.
А увезли тогда в Подмосковье — там другая дочь жила и работала в военном госпитале. Оформление документов для получения Алексеем Фёдоровичем и Марией Викторовной российского гражданства Светлана взяла на себя.
Сталино и Донецк — одно и то же, говорите? Где справка? А Коммунар, он что, всегда был Коммунар? Справочку, пожалуйста. Да, вот ещё у вас тут написано, что отец работал с 15 лет. Он же не имел права!
Кажется, Алексей Фёдорович только сейчас узнал от дочери, что кто-то так сомневался в его биографии.
— Да ты шо! А кушать что было? Права?
Если попросить уместить всю жизнь в одно слово, наверное, он сказал бы: «Работал». И если спросить, почему он считается ветераном войны, так потому! Приравнены к ним труженики тыла.
Не дай бог свинье рог
Дом их бывший в Коммунаре стоит. Уцелел. Рядом больница, вот она пострадала. ВСУ хозяйничали в шахтёрском посёлке, казалось бы, недолго — чуть больше месяца. Но следы остались страшные. Возле шахты № 22 теперь стела. Она напоминает о расправах, чинимых зверьми в человечьем обличье — карателями из «Айдара». Десятки человек были убиты и брошены в яму. Не ведали, что творят? Не обязательно прочитать роман Фадеева, чтобы знать, как фашисты поступили с молодогвардейцами.
Светлане Алексеевне ещё в начале 2000-х, когда Кучма ездил в Новоселицы почтить память своего отца, случалось перекинуться словом с кем-то из свиты украинского президента.
— Бывало, они сами спрашивали: «А вы не с Украины? А откуда?» «С Донецка». И всё — сразу в сторонку. Я им больше неинтересна. В другой раз, думаю, дай-ка попробую поменять географию. «Из Хмельницкой области», — говорю. Так это же другое дело, понимаете? Сами они шли к тому, что сейчас там творится. Давно и с желанием.
— Бандеровщина — наказание Украине, — считает старый шахтёр.
И не может объяснить, за что.
Не игра
— Пап, помнишь, как в Коммунаре с дядей Колей играл?
— Ой, ну тогда во дворах во всё играли.
Светлана Алексеевна открывает шахматную доску:
— Хочу похвастать — папа сам делал.
— Алексей Фёдорович, как на заводе. Только лучше!
— Время було, дай попробую. И с первого захода.
— А со второго что было?
— Пап, вспоминай. Ты же для шахты делал — огромные.
— Да какие огромные? Метр на метр доска была.
— Сами-то выигрывали?
— А зачем тогда играть?
Ещё я спросил, ну, в шутку как бы: сам-то он кем себя представляет на шахматной доске жизни?
— Никем. Не потому, что я считаю себя пешкой. Нет, я человек. Потому что это жизнь. А жизнь — это не игра.
Шахматы он не разлюбил, но теперь чаще смотрит, как играют другие. Ну зять с внуком, если сядут. Он вообще любит смотреть, как играют. Его правнучки. Гордится: отличницы. Радуется их резвости и веселью. Вот они — сама жизнь. С ними и его жизнь становится полнее.
Скучает ли он по родным местам? Скорее нет. Вот по Маше своей, ушедшей несколько лет назад, — да. Родные места теперь здесь. Где его родные. Хотелось бы, конечно, чтобы на Украине настал мир.
— Не могу понять, як так можно выбираты: залезет св…чь на табурет и командуе.
А как уж там дальше будет: «Поживём, — говорит, — увидим».
