Глава из книги Геннадия РЯВКИНА «Апостолы и отступники»
Новый Завет. Евангелие от Матфея, 12:43-45
1
Троцкий положил на стол пухлый конверт из пергаментной бумаги с синим штампом в правом верхнем углу: «Объединенное Государственное Политическое Управление при СНК. Отдел Иностранный. Дата 31 октября 1928 г. № ххх». С Трилиссером, начальником ИНО, Лев Давидович был знаком шапочно. Чекист ни с кем компаний не водил, если говорить о ГПУ или ЦК. Причем он вовсе не изображал секретность и гигантскую занятость. Видно, на работе ему хватало работы, чтобы еще и трансформировать ее в свободное время.
К тому же он действительно был чудовищно загружен. Особенно после того, как в марте 22-го года Дзержинский поручил ему, минуя своих заместителей Менжинского, Мессинга и Самсонова, усилить работу ИНО за границей. Формально — «работу по меньшевикам». Тогда мало кто знал и понимал, что 22 марта 1922 года Иностранный отдел ГПУ стал отдельным учреждением, которое напрямую отчитывалось о своих делах только перед председателем ГПУ. Очень недолго!
Уже 29 марта 1923 года Сталин провел через протокол (№ 59, помнил Троцкий) заседания политбюро ЦК, чтобы ИНО был подотчетен исключительно Центральному комитету партии. В лице его политического бюро. Еще конкретнее — в лице товарища Сталина.
Как бы ни относился Троцкий к этому генацвале, надо отдать должное: нюх у того был звериный. И такая же выдержка. Ведь скоро узнав о замысле Дзержинского, генсек не бросился в атаку, не поставил вопрос, например, о нарушении партийной дисциплины или о принижении роли ЦК в важнейшем вопросе политической борьбы. Сталин имел право быть недовольным инициативой Дзержинского как нарком госконтроля и зампред Совета рабоче-крестьянской обороны. И как члена политбюро Ленин его поддержал бы при внесении вопроса о подчиненности ИНО в повестку заседания политбюро. Но Сталин не сделал ожидаемого шага. Он поступил гораздо умнее: 3 апреля 1922 года Сталин избрался секретарем ЦК РКП (б), прибрав к рукам все кадровые назначения в партии. Не случайно же уже через два года его стали называть генеральным секретарем с подачи Коли Балаболкина, то есть Бухарина.
2
С этим, право, получилось вполне комично. На заседании политбюро заика Молотов на обсуждении какого-то незначительного, но затянутого вопроса в шутку произнес:
— Предлагаю проголосовать так, как предлагает наш гени-и-а-альный секретарь.
Все рассмеялись:
— Согласны! Гениально! И пойдем обедать...
Бухарин о чем-то шептавшийся с Каменевым Молотова услышал, но причину смеха не понял:
— Почему генеральный? Нет у нас такой должности.
— А теперь будет, — развел руками Молотов. — Скажите мне спасибо.
«Благодарить» следовало Ленина. Это по его предложению пленум учредил новую должность — секретаря ЦК РКП(б) как устроителя совместной работы политбюро, оргбюро и аппарата ЦК. Был избран секретариат ЦК в составе Сталина, Молотова и Куйбышева, которому пленум (читай: Ленин) поручил «принять за правило, что никакой работы, кроме действительно принципиально руководящей, секретари не должны возлагать на себя лично».
Понятно, кто в этой тройке должен был стать главным, хотя документально это и не определялось. Сталин уже был членом политбюро, Молотов — кандидатом, Куйбышева ввели в ЦК и оргбюро на пленуме. Мало того! Для исключения кривотолкований Ленин настоял на включении в протокол № 59 своей ремарки:
«Тов. Сталину поручается немедленно приискать себе заместителей и помощников, избавляющих его от работы (за исключением принципиального руководства) в советских учреждениях. ЦК поручает Оргбюро и Политбюро в 2-недельный срок представить список кандидатов в члены коллегии и замы Рабкрина с тем, чтобы т. Сталин в течение месяца мог быть совершенно освобожден от работы в РКИ».
Вот и гадай, Лев Давидович, случайно Молотов заикнулся, а Бухарин ослышался? Год прошел, и Сталин, не спрашивая ни политбюро, ни Дзержинского (Ленина уже ни о чем нельзя было спросить, он нечленораздельно бормотал что-то свое в Горках, и тогда ему, чтоб не вступать в мучительный разговор, кололи успокоительное, погружая в полудрему. Пиво*, которое на первых порах рекомендовали врачи, уже не помогало), привел Трилиссера к партийной присяге.
3
Тем не менее определенная ниточка доверительности между Меером и Лейбой существовала еще с 1902 года. Когда они познакомились в Иркутске: Трилиссер прибыл туда, чтобы организовать Троцкому побег из ссылки. Собственно содействие 19-летнего Меера выразилось в том, что он привез Лейбе Бронштейну деньги и паспорт на имя Николая Даниловича Троцкого.
— Троцкий? — спросил тогда Лейба. — Это шутка?
— Почему? — не понял Трилиссер.
— Это же фамилия надзирателя из одесской тюрьмы. Два года он над нами издевался. Патологический тип.
— Ничего не знаю, Лев Давидович. Мы этот паспорт купили у родственников умершего штабс-капитана...
Лейба усмехнулся, дескать, забавно гримасничает судьба:
— Не из жандармов?
— Армейский, — улыбнулся и Трилиссер.
Троцкий хотел было спросить у Блюмкина: что за комедия? Как и кто Янкелю доверил везти явно секретное, по форме проштампованное письмо? Что за порядки в ГПУ? Но удержался. Лучше сперва посмотреть, что там внутри.
Троцкому вдруг вспомнилась строка из того 59-го протокола: «Местом ссылки для меньшевиков должны быть: для взрослых — Нарымский край, для молодежи до 25 лет — Печерский край и для особенно больных — Туркестан на Кашгарской границе». Значит, он — не меньшевик. А кто же? Интересно задать этот вопрос Сталину...
4
Блюмкин между тем встал, почти вскочил вдруг со стула, как бывает с людьми выпившими, но еще не почувствовавшими действие алкоголя. Его качнуло так, что оперся обеими руками о стол. Коротко хохотнул:
— Ты извини, Лев Давидович, за развязность, — вдруг сказал Блюмкин. — Волнуюсь немного, давно вас не видел, не разговаривал... Я по русскому нашему обычаю выпью на посошок? Не возражаешь?
— Лей, мне не жалко, — ответил Троцкий. — Да можешь и с собой забрать. Мне зачем?
Блюмкин наполнил стаканчик по краю, аккуратно поднял и опрокинул содержимое во влажный рот:
— Ух, хороша! Но не буду брать. Завтра допьем...
Он приложил руку к фуражке и вышел. Троцкий не встал, чтобы проводить. Слышал, как стукнула дверь. В доме стало тихо.
Несколько минут Лев Давидович сидел, будто о чем-то размышляя. На самом деле ни о чем он не думал. Смотрел на конверт и ждал, когда же замолчит оживший в тишине сверчок.
Ни разу не видел сверчка. Думал, что это «зверь» вроде кузнечика. Спросил как-то Наталью. Она отмахнулась: «Двоюродный брат твоему кузнечику, а саранче — родной». Выходит, два месяца назад в доме появилась поющая саранча? Наталья сказала, что сверчки совершенно безвредны, но Лейбу долго раздражал его нежданный стрекот. Но потом Троцкий заметил, что тот начинает концерт только в полной тишине. Не было такого, чтоб они, например, с Натальей, разговаривая, замолкли, а он бы вступил. Молчит! Певцу нужна Большая Тишина. Для концертов лучшее время — ночь.
А тут вот вдруг застрекотал при свете лампы. Удивительно!
В молодости увлекавшийся Сетон-Томпсоном и Кервудом, Лейба пытался найти общие закономерности поведения человека и животных в критических ситуациях. Это была скорее забава, развлечение для ума, чем обстоятельное исследование. Со временем оно наскучило, напомнив о себе лишь раз в Нови-Пазаре, куда он отправился осенью — в октябре или ноябре 12-го года — сразу после освобождения этого мусульманского городка от османов.
5
Решение было крайне опрометчивое. Он был тогда на Балканах как корреспондент киевских газет «День» и «Мысль», искал приключений и славы. В Белграде ему наговорили, что Нови-Пазар — это издревле сербский город и его освобождение открывает дорогу к освобождению Косова. Косово и Санджак (провинция, где Нови-Пазар считался столицей) — главные цели в войне Сербии с Турцией.
Троцкий снялся — на поезд и поехал. Благо до Нови-Пазара было от Белграда всего 300 км. Ночь в дороге.
Он ехал на балканскую войну, считая ее вероятной, даже неизбежной, но какой-то условной, которая может быть обозначена несколькими залпами артиллерии и ружей. А потом стороны сядут и мирно договорятся обо всем...
Но когда очутился в Белграде и увидел длинные ряды резервистов, штатских людей со знаками Красного Креста выше локтя, когда услышал от депутатов, журналистов, крестьян и рабочих, что отступления нет, что война будет «не на живот него на смрт» (не на жизнь, а на смерть, говорили сербы); когда узнал, что несколько знакомых ему не со вчера политиков и редакторов стоят уж под ружьем, на границе, на передовой линии, и что им первым придется убивать и умирать, тогда война, абстракцией которой он так легко — признайся себе! — спекулировал в мыслях и статьях, показалась ему невероятной и невозможной...
А отступления не было. Вся страна переведена на военное положение. Белград превращен в военный лагерь, хозяйственная жизнь приостановлена, поезда служат только целям мобилизации и концентрации войск. Все расшатано и выбито из нормы, как будто кто-то запустил гигантский железный заступ под самые корни народной жизни. Троцкий острым взором авантюриста и революционера мгновенно ухватил: если бы правительство попыталось теперь остановить (притормозить!) ту страшную разрушительную работу и вернуть народную жизнь к норме, из которой само ее выбило, оно сломало бы напряженный до последней степени рычаг государственной власти.
Он так и написал об этом в одной из первых своих корреспонденций в «Киевскую мысль»: «Нет сомнения, — попытка остановиться с разгона стоила бы существования правящей радикальной партии, а вернее всего — и династии». Написал в последнюю неделю сентября. А 3 октября, когда очерк опубликовали, война уже шла. Отнюдь не абстрактная.
Потом была эта вылазка в Нови-Пазар, куда он прибыл рано утром во влажном тумане, окутывавшем старомодный городской вокзал, а точнее — станцию со зданием для пассажиров, какие бывают в России в относительно крупных уездных городишках. Ему повезло: подхватил извозчика.
Тот ехал очень осторожно. На улицах мостовые были разрыты, трамвайные рельсы на большом протяжении сняты, деревянные плиты шпал мокнут под дождем. Подъезжая к лучшему в городе отелю «Врбац» (так зовется ползущая через Нови-Пазар речка-вонючка), экипаж по ступицы погрузился в лужу. Но медленный путь позволил Троцкому вглядеться. Прежде всего в людей.
Сербы-ополченцы, от 45 до 55 лет, в мужицкой одежде, барашковых шапках, в опанках, с ружьями за спиной непрерывными потоками сновали туда-сюда вдоль домов. То ли это были дозоры, то ли бродящие в поисках съестного анархисты. Вид этих оторванных от двора пожилых крестьян с торчащими над шапками штыками, создавал настроение тревоги и жути. Оно особенно контрастировало с теплым, уютным купе, которое Троцкий оставил 30 минут назад, любезно попрощавшись с попутчиком — банковским чиновником с пробором, черным камнем на мизинце и полированными ногтями; с белоснежными скатертями вагона-ресторана, с зубочистками в папиросных футлярах, шоколадом Мilka на каждом столике... Улица неотразимо убеждала в трагической серьезности того, что происходит на Балканах, в самом глухом углу полуострова.
6
Если Белград производил на Троцкого впечатление русского средней руки губернского города, только вместо «присутствия по воинской повинности» открыли зачем-то «министерство войно», а вместо губернаторского дома — конак, в котором живет «краль Петр», то Нови-Пазар имел вид тревожный, бивуачный. Все мобилизованы, и всё подчинено мобилизации.
Автомобили и извозчики разъезжают почти только по казенной надобности. Мобилизованные, мобилизуемые и мобилизующие заполняют улицы. Магазины пусты: нет покупателей и минимально число продавцов. Застой в промышленности, кроме той отрасли, которая обслуживает мобилизацию и будущую войну. Нет рабочих, и по утрам на сахарный завод гонят человек 20 арестованных накануне или только что за некие прегрешения, чтобы не остановилось производство.
Это все он рассмотрел в первое утро и в первый день. А на следующее утро проснулся от ровного и настойчивого шуршания. Троцкий не понял сразу, что это такое. Но быстро сообразил, что звук идет из приоткрытого на ночь окошка. Он встал, подошел к окну и посмотрел вниз. По мостовой улицы Градской плотной колонной бежали... крысы. Тысячи мелких лапок и создавали это плотное шуршание. Попискивание сталкивающихся в целеустремленном беге испуганных чем-то грызунов было едва слышно на втором этаже, если подойдешь к окну.
Троцкий в отвращении отшатнулся. На лбу и ладонях мгновенно выступила испарина, во рту пересохло. Ничего подобного он не только никогда не видел, но даже и не слышал о таком. Под ним желто-серой рекой текли десятки тысяч крыс. Некоторые были размером со среднюю кошку, успел он разглядеть...
В дверь раздался осторожный стук и голос коридорного:
— Господин Лео, у девет сати турци почнут гранатиранье. Власник тражи, да идем у подрум.
Троцкий понял, что его куда-то просят пройти в связи с турецким обстрелом (гранатираньем), и переспросил:
— Подрум — то е?
— То под землём. Молим вас бзже, бистренко...
«В подвал нужно спускаться», — понял он скорее по жестам указующего вниз пальца, чем по словам, и напряженно вспоминая свой сербский словарь, спросил:
— Шта се дешава? То е? Где тольки крыс?
Серб понял его. Видимо, немного знал русский.
— Криса на срепским пацови. Пацова е криса! То османли дигли у ваздух баньи! — он взмахнул руками, изображая облако. — Бум-бум! Ускоро е пукати пиштоль... Пиштоль, гранате... Бум-бум!
«Взорвали бани, — понял он. — Сейчас начнется обстрел... Надо идти вниз». Он даже не подумал, что и подвал может быть полон таких же, как на улице, обезумевших от ужаса крыс. Ему вдруг представилось, как из огромных, как дворец, турецких бань, о которых ему рассказал ночной попутчик как о главной достопримечательности «этого грязного мусульманского вертепа».
— Кроме мечети, конечно, — говорил он, сверкая перстнем и ногтями. — Но бани старше и занимают целый квартал. Десять или одиннадцать куполов, точно — не двенадцать. Для них это число ничего не значит. А мечеть? Нет мечети! Минарет и комната для моления. Большая, конечно... Но нет, не храм...
7
«У нас в Херсоне синагога — как эта баня, — усмехнулся про себя Лев Давидович, вспомнив Старо-Михайловскую синагогу, куда весной 1888 года отец привел его, чтобы записать в хор. Он даже заручился протекцией великого Ийегуды Беаака, блаженного старца, взявшегося, по словам отца, «тлумачить Библию у зло москалям». Но ничего не получилось к радости Левы. — Десять молельных комнат, кажется, было».
Впрочем, вспоминать Льву Давидовичу было нечего, кроме рассказов отца. Внутри этой синагоги он ни разу не был. То есть поднялся тогда на крыльцо и простоял там, пока старый Давид искал раввина Гершон-Беда, который был «едыний авторытетний людина тут». Левка скучал целых полчаса, слушая заунывный речитатив, вытекавший на тихую улицу. Потом вышел отец.
— Идить, кажуть, в головну синагогу, там велыкии хоры, — рявкнул он, будто Лёвка был в чем-то виноват. — В рогату не пийду. До дому!
Рогатой звали главную синагогу Херсона, новую, украшенную по углам симпатичными шпилями, которые народ сразу прозвал рогами. В «рогатую» отец идти почему-то не желал. И они поехали домой, в Яновку. Так легко поставив точку в певческой карьере Лёвки...
Оглушительная тишина вернула Троцкого и из Херсона, и из обстреливаемой турками и заполоненной крысами Сербии. Сверчок молчал. Не входила в комнату Наталья. Может быть, уже спать легла.
8
Троцкий взял пакет, сунул нож под сургучные печати и вскрыл. В пакете между двумя толстыми картонками лежало несколько машинописных листов. Он осторожно извлек их.
Сшиты суровой ниткой, как принято в Совнаркоме с первых дней после переворота. По инициативе Свердлова. «Главное — учет и контроль, — любил повторять Свердлов. — Ни одна бумажка не должна пропасть». Ленин этому сперва улыбался, а потом и сам подхватил.
И опять Лев Давидович вспомнил Херсон. В 21-м году ему в руки совершенно случайно попала... Нет, в руки не случайно. Он просматривал все донесения об изъятии ценностей в церквах. Прочесть все, конечно, не хватило бы ни сил, ни времени. Однако — случайно — на глаза попала бумажка с описью изъятого из Старо-Николаевской синагоги имущества:
«На основании директивы Президиума ВЦИК от 16 февраля 1922 г. «Об изъятии ценностей у храмов и отправлении их на покупку продовольствия для голодающих» в синагоге на ул. Коммунаров (Воронцовской) 27 апреля 1922 года изъято: свитков Торы — 40, серебряных украшений, бокалов, указок — 11, серебряных светильников и канделябров — 17, люстр бронзовых — 12, скамеек — 180, столов — 7. Всего серебра — 1 пуд 3 фунта 41 золотник. Все служители культа означенной синагоги о постановлении Политбюро ЦК КП(б)У «О наложении на лиц, виновных в укрытии церковных ценностей либо инвентарных списков, тяжелой кары, вплоть до высшей меры наказания» от 14 апреля 1922 года предупреждены. Подписали: казначей общины — Семен Фруг, уполномоченный Херсонского у. исполкома — Давид Фруг».
Он некоторое время смотрел на этот акт: удивительно! В левом углу красным карандашом написал: «Сапронову, в отсутствие — Землячке. Кто такие С. и Д. Фруги? Проверить. До 11.05 провести повторный, особо тщательный досмотр. Доложить. Д. Троцкий, 1.05».
Был ли повторный доклад? Он не помнил. Наверное, не видел...
...На первом из скопированных на гектографе и сшитых в брошюру листов в правом углу вверху — знакомая виза: «Совершенно секретно. Тт. Сталину, Молотову. 2 экз., лично», посредине: «Письмо Сокольникова, 9.7.28. Записка Каменева, 11.7.28», внизу слева: «Исполнил ст. оперуполномоченный (фамилия затушевана)». Больше никаких пометок не было. На втором листе — записка Сокольникова:
«9/VII 28 г. Дорогой Л.Б. Несколько дней, как мы вернулись в Москву — прямо к пленуму. Я думал, что не стоит забывать, что вас здесь застану, а Вы, оказывается, еще отсиживаетесь в Калуге. Будете ли Вы здесь вскорости? Очень нужно бы с вами переговорить и посоветоваться. Нет ли у вас возможности побывать здесь на данных днях. Это было бы крайне важно.
Пленум, видимо, кончится завтра. Сегодня еще идут прения по Микоян. докладу и завязываются «сражения». В случае если возможно, ответьте по телефону 3-49-24. До скорого свидания. Жму руку. Г. Сокольников».
Лев Давидович кое-что знал о невнятной истории, имевшей место с Сокольниковым и Каменевым. Об этом ему написал Радек, неким невероятным образом выехавший из Красноярска, где он почти год находился в ссылке, в... отпуск. Мало того! В Москву! Это произошло в конце сентября, а 8 октября из Владимира от Радека пришло письмо (видно, кто-то бросил в почтовый ящик на вокзале, когда поезд на Красноярск стоял).
Переменчивый оппозиционер в двух фразах («Вернись в партию и пока что спрячь идеи... Конспиративно можно удержать технику, но не работу мысли») дал понять, что Сталин уговаривал его отказаться от союза с троцкистами и Троцким. Но, стало быть, безрезультатно. Это потом подтвердил в своем письме из Томска Смилга, выходивший к красноярскому поезду и коротко видевшийся с Радеком на вокзале.
О Каменеве Карл Бернгардович написал в духе Эзопа:
«В стареющем льве борются сами с собой два принципа: необходимость возвращения в стаю с необходимостью сохранения собственной линии. По всей видимости, он уже выбрал стаю, без которой оставшаяся жизнь видится ему бессмысленной и беспросветной. Но не знаю, признался ли в этом даже себе. Но говорят, соколу подрезал крылья он. И указал охотникам. Лев забыл, что отказ от идей, в правильности которых в глубине души он и сегодня еще уверен, есть смерть».
Это надо было понимать так, что Каменев, вернувшись из Калужской ссылки, сдал Сокольникова. За это ему вернули партийный билет и дали работу в ВСНХ. Всего полгода и потребовалось Кобе, чтоб сломать «стареющего льва». А может, просто устал бояться. Ведь он сам рассказал однажды, как выпивал со Сталиным и Дзержинским осенью 23-го:
— И вот они с Феликсом захотели курить. Лев Борисович, подобно большому сытому коту, развалился в кресле с бокалом божоле в руках. Я тоже с ними вышел на балкон, мы на даче у Иосифа были. Ну, там разговор пустой, ни о чем — все уже крепко пьяненькие. И вдруг Коба остановился, посмотрел на нас испытательно и говорит: «Самое наслаждение — это наметить врага, подготовиться, отомстить как следует, а потом пойти спать». И засмеялся. А через минут 15—20 ушел: «Спать хочу».
9
Троцкий перевернул страницу с запиской Сокольникова. Дальше шел отчет. На третьем, четвертом, пятом и шестом листах был текст, написанный хорошо знакомым Льву Давидовичу почерком:
«11/7, в 10 ч. утра после моего приезда ко мне явились без предупреждения и звонка Бухарин и Сокольников, который к концу ушел. Вид взволнованный и замученный до крайности. Очень волнуясь, сказал следующее. Говорил час без перерывов. Записано как можно точнее:
1) Дело в ЦК и в партии зашло так далеко, что вы (а также, вероятно, и троцкисты) неизбежно будете в него втянуты и будете играть в его решении важную роль.
2) Когда произойдет, я не знаю, может быть, еще не так быстро, ибо обе стороны еще опасаются апеллировать к вам. Но во всяком случае в течение пары месяцев это неизбежно».
Перелистав отчет-донос, Троцкий остановился на двух страницах желтой бумаги. На первой был текст на английском, на второй — на русском. Видимо, перевод.
United States, Senate, — начал он с оригинала. — Interests German and Bolshevik Propaganda (Subcommittee on the Judiciary), 65th Cong., 1919 U.S., Senate. Bolshevik Propaganda. Нearings before a subcommittee of the Committee on th Judiciary, pp. 679-80...
Но тут же отложил и перешел к переводу:
«Интересы и немецкой, и большевистской пропаганды (Подкомитет по судебной власти), к 65-Конг., 1919 ЮС, Сенат. Большевистская пропаганда. Слушания в подкомитете Комитета по судебной власти, с. 679-80.
...Полковник Хербан: Троцкий, вероятно, взял деньги у Германии, но он будет отрицать это. Ленин бы не отрицал. Милюков доказал, что Троцкий получил 10.000 долларов от каких-то немцев, когда был в Америке. У Милюкова было доказательство, но тот отрицал это. Троцкий отрицал, хотя у Милюкова было доказательство.
Сенатор Оверман: Обвинение заключалось в том, что Троцкий получил 10.000 долларов здесь.
Полковник Хербан: Я не помню сколько, но я знаю, что проблема между ним и Милюковым заключалась в этом.
Сенатор Оверман: Милюков доказал это, не так ли?
Полковник Хербан: Да, сэр.
Сенатор Оверман: Знаете ли вы, где он их взял?
Я вспоминаю, что их было 10.000, но это не имеет значения. Я буду говорить об их пропаганде. Германское правительство знало Россию лучше, чем кто-либо, и оно знало, что с помощью этих людей оно сможет разрушить русскую армию. Сегодня мы должны поддержать Троцкого и Ленина, потому что при советском правительстве промышленная жизнь будет развиваться намного медленнее, чем при обычной капиталистической системе.
Сенатор Оверман: Прошу отвечать на вопросы сенаторов, оставив умозаключения...
Полковник Хербан: Смею напомнить, что в Галифаксе Троцкий был освобожден по просьбе посольства Великобритании в Вашингтоне, которое действовало по просьбе Государственного департамента...
Сенатор Оверман: Объявляется перерыв!
В 17:45 подкомитет прервал работу до следующего дня, среды, 19 февраля, до 10.30».
Троцкий почувствовал, что лоб его покрылся испариной. Атташе чешской дипмиссии в Вашингтоне Зденек Хербан был не только его хорошим знакомым, но и слишком посвященным человеком. В 20-м году он приезжал в Россию и хлопотал о репатриации военнопленных Чехословацкого корпуса и арестованных членов Чехословацкого национального совета. Ни слова про Овермановский комитет он не сказал...
