Ангелы Пино МАНТОВАНИ прощаются с Великим Новгородом: выставка картин итальянского художника в Музее изобразительных искусств подходит к концу. Под занавес синьор Мантовани побывал здесь и сам.
Искусствовед и ведущий научный сотрудник музея-заповедника Татьяна ВОЛОДИНА представила его публике: «Огромное мастерство. Без этого в руках невозможно высказаться». И окончательно развеяла «Двусмысленность» (название выставки) происходящего. Собственно, и на открытии говорилось, что более подходят: «двойственность», «многозначность». Спишем на трудности перевода.
Такова философия художника: последним прикосновением кисти он никогда не придает своей работе характер завершенности.
Не существует полного тождества. Достаточно взглянуть на его «Диалог». А как не взглянуть? Композиция из двух образов одной и той же женщины, кстати, дочери Пино Мантовани, стала как бы фоном для беседы. Наверное, не случайно.
Нет окончательных эпох. Караваджо и Мантовани — почему нет? Это тоже диалог. Ведь творчество Мантовани укоренено в традиции — античной, христианской, интерпретируемой им. Включая и некий русский мотив. Например, иконы Андрея Рублева. Вот что говорит об этом сам художник.
Просветление
— Я рад, что я здесь, в России. Не только потому, что случай представился. Мой творческий путь связан с Россией. В свое время на меня произвела глубокое впечатление переведенная на итальянский язык книга русского автора Павла Флоренского. Следующий русский пункт — фильм Андрея Тарковского «Андрей Рублев». В центре этой драмы — двойственность. С одной стороны — художник, который должен достичь высокой степени концентрации, чтобы сотворить произведение. И с другой — мир вокруг него, жестокий, пылающий, драматический. От которого художник абстрагируется, иначе не сможет свершить свое предназначение.
Великий Новгород — третья точка на карте России, где экспонировались работы Мантовани. Были Архангельск и Ясная Поляна.
— Толстой — это тоже очень важно для меня, — говорит Пино Мантовани.
Еще одно имя — Марк Ротко. Американский художник литовского происхождения.
— Его работы имеют большое влияние на мое творчество, сподвигнув попытаться создать такую же светящуюся бесконечность, но наполнить ее фигурами и добиться того, чтобы они расцветали в этом бесконечном светящемся контексте. Мои фигуры не должны выражать физическую эмоцию. Они должны быть неэкспрессивны. Я бы хотел достичь иной выразительности — метафизической, которая заключена в неразгаданности.
Я не Леонардо
— Чтобы творить, нужно иметь глубину видения, знать, что было сделано художниками до тебя и что делается вокруг тебя. Я не говорю, конечно, о гениях. Гений может быть глух к окружающему миру. Но это право на тугоухость не распространяется на обычных людей, даже очень одаренных.
— Я не обладаю гением Леонардо да Винчи, его техникой, глубиной видения мира. И нет тех инструментов психоанализа, которые позволили бы мне увидеть мир его глазами. Но ничто не мешает мне как критику искусства (Пино Мантовани преподает и пишет книги) осуществить прочтение образа. Если хотите, обедняющее прочтение. И вместе с тем приблизить к нам то, что находится на большом расстоянии.
— Я приму, если скажут, что моя дорога мертва. Но, по крайней мере, мне удалось избежать культурного безмолвия. Я продолжил традицию, передал свое личное послание, другие пусть идут дальше.
Что же, в самооценке Пино Мантовани (ему уже за 70) логичен и совершенно спокоен. Но нет, следующими своими словами дает понять, что еще и самоироничен:
— Как говорит мой друг, тоже художник: «Ну, хорошо, нам ничего не удалось, но хотя бы мы нашли, чем заняться в этой жизни».
— Как ваша живопись живет без грунта? — спросили у итальянца.
В вопросе читался подтекст: а долго ли она вообще живет?.. И Мантовани ответил:
— Может, что и недолго. Но я сознательно отказался от грунтовки. Хочу достигнуть эффекта, который есть во фресковой живописи. Использую только темперные краски, льняной холст, сотканный достаточно грубо. И когда накладываю краски, то цвета изменяются. Возникает тот самый эффект свечения. Допустим, за вами висит полотно, которое представляется золотым. А это просто охра.
Все вообще очень просто. Что такое картина?
— Это холст. Это минеральные пигменты, смешанные и прикрепленные к холсту и составляющие с ним единое целое.
Есть, правда, еще такой нюанс, как рука того, кто «смешивает». Вот он делает это так. Простота — тоже неразгаданность. То, что нам лишь кажется.
— Я занимаюсь тем, что не так очевидно...
Перспективный вид
— Как зовут вашу дочь? — поинтересовался корреспондент «НВ», когда синьор Мантовани, удовлетворив общий интерес, встал из-за столика. — Не «Диалог», не так ли?
— Нет, Катерина.
— Опять русский след?
— Мне кажется, что всех балерин зовут Катеринами или Екатеринами. Моя дочь занималась классическими танцами, гастролировала по Европе, сейчас преподает в Вене. У нее очень много русских коллег. Классическое искусство во многом русское.
— Можно спросить вас о вашем новгородском багаже впечатлений?
— У вас потрясающее сочетание архитектуры и природы. Пейзаж, особенно река. Итальянский пейзаж — это центральная перспектива. Как будто ты находишься в комнате. А здесь — бесконечность. Я опять вспоминаю о Леонардо. Он мог создать пейзаж, где смотрящий находится не в какой-то определенной точке. У него перспектива — окружная. И вот это ощущение, когда ты словно сам находишься в картине, как мне кажется, и есть ваш пейзаж. Как по законам классического искусства. Еще одно незабываемое переживание — это ваши иконы. Они бесподобны.
И Пино Мантовани вновь стал рассуждать о своем любимом «бесконечном сиянии». Для него было очень важно лично соприкоснуться с «глубокой Россией». Есть в ней что-то общее с его картинами, от которых для полноты восприятия надо немножко отойти.
Владимир МАЛЫГИН (фото)
