1922 год. Голодает Поволжье. Советская власть проводит кампанию по изъятию церковных ценностей.
«Именно теперь и только теперь, когда в голодных местностях едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией и не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления», — бог весть сколько раз уже от перестроечных времён цитировалось так называемое секретное письмо Ленина членам ЦК.
Страшной, разрушительной силы документ. Кто-то пытается доказать, что никакого «секретного письма» не было, что это фальшивка. Может, и так. А СССР вообще-то был...
Кстати, письмо работает до сих пор. Незадолго до выборов, прошедших в эти выходные, слышал, как ведущий авторской ТВ-программы рассуждал о невозможности православному человеку голосовать за тех, кто это самое православие уничтожал. Хотя пора бы оставить тему специалистам, полагаясь на их добросовестность.
Вот такая преамбула возникла по прочтении исследования новгородского историка и священника (настоятеля храма Сретения Господня при НовГУ) Евгения ЗАЙЦЕВА, которое автор посвятил судьбе Музея церковных древностей. События разворачивались в том же «безбожном» 1922-м.
Расселись тут…
Как возник и что представлял собою данный музей? Культурный Новгород был обеспокоен сбережением старины. Ещё в 1890 году Василий Передольский в докладной записке в Императорскую археологическую комиссию сообщал о том, что «в Юрьевом монастыре потопили, а в Антониевом монастыре сожгли несколько мешков пергаментных и бумажных рукописей, древних книг и «всякого лому», набранного по подвалам и чердакам». И только потому, что не хотели «возиться с описью этого хлама». Инициатором создания Новгородского церковно-археологического общества (НЦАО) и музея стал архиепископ Арсений (Стадницкий). В 1912 году был построен Арсениевский епархиальный дом. Изначально планировалось, что одно из основных помещений будет отдано музею.
Среди членов НЦАО были известные учёные — члены-корреспонденты Императорской академии наук Степан Голубев и Алексей Дмитриевский, доктор истории искусств Дмитрий Айналов. На 1 января 1917 года в состав общества, собиравшего сведения о церковных древностях, боровшегося за сохранение и реставрацию памятников, занимавшегося их популяризацией, а также формированием экспозиции, входили 33 почётных и 99 действительных членов. Именно в год двух русских революций начался наибольший приток — в древлехранилище поступали книги из библиотеки Братства Святой Софии, церковная утварь и иконы из Софийского собора. Обо всех поступлениях сообщалось в «Новгородских епархиальных ведомостях».
Но что всё это означало в глазах народной власти? Развели тут мракобесие, понимаешь. Тогда как разным губернским органам тесно. А ведь для управления в интересах широких масс и сидеть надо широко.
В Государственном архиве новейшей истории Новгородской области хранится «Переписка с центральными и местными органами и Петроградским отделением Главмузея о выселении Музея церковных древностей из Кремля в Юрьев монастырь». Это целое дело. Причём придумал всю эту коллизию… бывший послушник и секретарь архимандрита Юрьева монастыря, ставший главным новгородским рупором атеизма.
Иванов, не помнящий родства
Попросим отца Евгения охарактеризовать эту колоритную личность.
— Александр Иванов и начинал как революционер. На родине, в Риге, подбивал рабочих на саботаж, забастовки. Попал в тюрьму. Вошёл в доверие к священнику, окормлявшему заключённых. Ввиду раскаяния и хорошего поведения досрочно оказался на свободе. По другой версии, бежал. Потом вдруг оказался в Почаевском монастыре, прошёл церковно-археологические курсы. Затем разбирал архивы в Псково-Печерском монастыре. Познакомившись с архиепископом Арсением Стадницким, переехал в Новгород, где занялся архивом Юрьева монастыря. У него даже поощрения и награды были за эту работу. Когда к власти пришли большевики, он тут же занял резко антицерковную позицию. Стал ездить по городам и весям, читая лекции, демонизируя Церковь и батюшек. Ему даже советский орган указывал: «Ну вы совсем уж краски-то не сгущайте!» Возглавив Истпарт, собирал материалы о революционной деятельности на Новгородчине.
Как объяснить такую метаморфозу?
— Складом его авантюристичной натуры, мне думается. Возможно, неудовлетворённостью своим положением, обидой. Он не один такой на свете.
Закончил товарищ Иванов печально. Вернувшись, правда, к монастырским архивам. Только на Соловках, куда был отправлен уже советской властью. Серия хвалебных заметок в газете «Звезда», неустанно приводившей в пример бывшего церковника, перековавшегося в убеждённого коммуниста, почему-то ему не помогла.
Выселить нельзя оставить
А телеги для вывоза музейного добра к Архиерейскому дому в детинце так и не были поданы. Время выбрали идеально: государство проводило жесточайшую антицерковную политику. На этом фоне новгородские товарищи выглядели просто гуманистами: они же не на улицу предлагали выгнать, а всего лишь переместить за город. «Создадим в Юрьевом монастыре музей древностей, куда «любители старины» могут путешествовать, как в Италию», — писал Иванов. Зато в кремле появится место для советских учреждений и выветрится «религиозный дурман».
Читатель спросит: а в самом деле? Монастырь же. Может, не так и плохо для музея.
— Это сейчас кажется, что всё просто, — поясняет отец Евгений. — Упаковали, погрузили, повезли. Могу привести эпизод из истории Санкт-Петербургской духовной академии, архив которой в послереволюционное время перевозили на подводах. Там, к слову, были документы и из нашего Софийского собора. Так вот, что упало, то никто и не думал поднимать. У нас в Антониевом монастыре в ту пору, никуда не переезжая, пропала древняя библиотека. Растащили по разным учреждениям якобы для нужд просвещения. Поселённые в Антоново беспризорники черепами из вскрытых могил играли в футбол…
Новгородский музей церковных древностей спасли столицы. От Петроградского отделения Главмузея пришла телеграмма с просьбой «поддержать наше общее дело хранения культурного достояния народа». Распоряжение аналогичного содержания поступило из Москвы: «Древнехранилище подлежит оставлению его в прежнем здании». Документ подписали заместитель председателя ВЦИК Авель Енукидзе и заведующая Главмузеем Наталья Седова, жена Льва Троцкого.
* * *
В книге воспоминаний «Моя жизнь», вышедшей в эмиграции, Троцкий напишет, что у жены, боровшейся за памятники прошлого в обстановке Гражданской войны, была сложная задача: «Ни белые, ни красные вообще не склонны были очень заботиться об исторических усадьбах, кремлях или церквах». По признанию экс-наркома, он «находился в непрерывном ведомственном препирательстве с собственной женой» и «на этот счёт было немало шуток…» Нетрудно подобрать цитату с требованиями наркома из 1920-х о полном и решительном изъятии церковных ценностей. И даже не так важно, что формально он имел в виду действующие церкви, а супруга защищала музеи. В Новгороде, Орле, Ярославле… Это, кстати, никак не отразилось на их отношениях. По завещанию Наталья Ивановна была похоронена в Мексике, рядом с прахом мужа, во дворе дома, где они прожили много лет и где он был убит.
Новгородским музейщикам их победа ещё аукнется арестами, когда в 1933 году репрессивная машина приедет за ними.
