и другие необъяснимые явления в жизни альтиста № 1
Фестиваль искусств «Классика Кремля» в Новгородской областной филармонии открыл государственный симфонический оркестр «Новая Россия». В перерыве между репетициями журналистам «НВ» удалось пообщаться с руководителем оркестра, народным артистом России Юрием БАШМЕТОМ.
— Юрий Абрамович, музыкальная классика пользуется успехом в провинции?
— Можно ответить просто: да! И это будет приятно вам. Но ваш вопрос существовал во все времена. А классическая музыка всегда была элитарным видом искусства и не предполагала залы с тысячами людей. Но времена меняются. Бетховен не мог и мечтать, что его 9-ю симфонию будет исполнять огромное количество музыкантов. Он рассчитывал на 36 человек. Но если бы послушал актуальную версию, был бы счастлив.
Про такое я говорю: это «перчинка». Она должна быть в любой концертной программе. Чаще всего это произведение, которое у всех на слуху. Сейчас в нашу программу входит 40-я симфония Моцарта. С одной стороны, это шедевр, с другой — ее мелодию Nokia взяла себе как рингтон. То есть мелодия узнаваема, но играть это произведение, конечно, нельзя так, как оно звучит у Nokia. Играть надо так, как я представляю себе то время в синтезе с нашим. Главное — очистить партитуру от всех традиций, даже очень хороших.
— Вот упомянутый вами рингтон. Моцарт! Место ли ему в мобильнике?
— Ну, мы не об этом говорим. А о популяризации классики. Здесь самые разные могут быть варианты. У меня есть друг, который работает в банке. Как я обратил его в классическую веру? Я ему наиграл одно из своих любимых сочинений Шуберта. Он настолько влюбился, что потребовал запись. Тогда я нашёл уникальную, шикарную запись — сочинение для двух роялей — Рихтера и Бриттена. Бриттен сам по себе прекрасно играл на рояле, и вот нашлась запись с Рихтером. Я ему её подарил, и, если вы позвоните в тот банк, услышите «Ждите ответа» и потом — играет эта музыка. Весь банк слушает Шуберта. Теперь он говорит, что пора шедевр сменить — два года прошло. Я уже приготовил третью часть Третьей симфонии Брамса. Таким образом, разными путями это всё развивается, но нужно помнить, что классическая музыка народной не была нигде.
— Вы много играете современной музыки. Вы её понимаете. Её язык меняется, и весьма радикально. Даже публика часто не принимает эти изменения. Это закономерно, и нам нужно привыкать ко всем этим джукам, трэпам, сипанкам, квир-рэпам?
— Я думаю, что, во-первых, это процесс временной, и правильно, что композиторы во все времена озадачивали слушателя чем-то более сложным, чем слушатель готов воспринять. Композитор идёт в авангарде, а слушатель — за ним. Есть исполнители, которые делают всё, чтобы получить успех, и тогда исполняется популярная музыка плюс какие-то фокусы — одежда, скандалы. Как реклама.
Но во все времена, даже у Баха, были приёмы, которые вызывали протест, и только теперь нам понятно, почему при жизни он не стал Богом музыки. Его дети были более популярными, а уже потом Мендельсон открыл его всему миру. А почему? Потому что возникли диссонансы в гармонии. Это до сих пор очень важный элемент. В учебниках пишут об уменьшённом аккорде, по малым терциям, который до Баха не использовался.
Например, до сих пор спорят о том, как играть мелизмы, квинтоли, группетто. Например, с ударом или нет. Или знаменитый сегодня Пиннок* говорит: если играть форшлаг, то надо играть как можно более длинно. То есть в концертной симфонии Моцарта знаменитое место выписано форшлагом. В академических изданиях — ровными восьмыми.
А не менее знаменитый Арнанкур** говорит, что нет — у Леопольда Моцарта написано, что, когда перечеркнутый форшлаг, надо реагировать по французскому термину «потерянная нота», а это практически джазовая история. Кто прав? Я думаю, что оба...
— Вы согласны, что в музыке огромную роль играют стереотипы...
— Выходит, что так. Потому что друг у друга копируют. Но для нас важно — сначала исходить от автора. Потом, если хочешь, что-то меняй, исходя из твоих данных, если это оправданно. Это вопрос личного отношения к произведению, автору или собственных амбиций. Но на основе чистого текста! Всё, что изменяется, постоянно теряет свой смысл.
— А вы не думаете, что, может быть, в каком-то смысле следует вернуться к чистоте? В том числе к произведениям, которые мало исполняются из-за их чрезмерной популярности? Вот сегодня «Лунную сонату» никого не заставишь играть...
— Да. Это очень понятно. У меня с Рихтером было много музыкальных интимных встреч, которые не освещались и не выносились на сцену. Но однажды там было одно признание. В фортепианной сонате № 17 Бетховена сперва звучит ля-мажорный аккорд, и далее он выступает как доминанта, и в ре-миноре начинается тема Allegro. А в начале выписан темп этого одного аккорда, то ли Largo, то ли Adagio, я сейчас точно не помню, но — медленный. И вот все великие играют это как арпеджио. А Рихтер мне тогда сказал: «Юра, понимаете, ведь Бетховен не дураком был. Я мучился, мучился и нашёл!». И он сыграл мне очень строго, в темпе, который выписал Бетховен. И тогда контраст работает. Что же написала пресса? Что он от каждой ноты вспоминал, какая будет следующая, и, вспомнив, что происходит, бросался на новую тему. Так что стараешься, мучаешься, а никто ничего не понимает.
— Как вы относитесь к Ванессе Мэй?
— Странный вопрос... Вообще, я не против ни «желтизны», если это каким-то образом пробудит интерес к альту и к классической музыке вообще, даже через что-то плохое. Ну вот представьте: молодой человек встречается с девушкой, они идут на дискотеку, потом — опять на дискотеку, потом в компании потусили, потом в кино сходили, а потом ведь не будут же просто по улицам ходить или дома сидеть обниматься? И вдруг появляется какой-то пиар сумасшедший, появляется девочка в мини-юбке, мокром платье и играет Вивальди «Времена года». И вот мальчик приглашает девочку, покупает дорогие билеты. Они идут на концерт... А потом он уже будет слушать с огромным удовольствием запись, например, Гидона Кремера в молодые годы, ведь он уже знает «Времена года» Вивальди! И если эти её мокрые платья, мини-юбки и электроскрипка так сработали, значит, хорошо! Момент узнавания опять-таки.
— У вас есть награда «Офицер изящных искусств и словесности Республики Франция». Когда вы ее получили?
— Ой, эти вопросы опасны для меня, потому что я на самом деле не помню.
— А вообще, это важно для артиста — регалии?
— Конечно. Я не стану кривляться. Я скажу, что это очень радует, потому что только мы, творческие люди, исполнители, можем себя критиковать по-настоящему. И гораздо сильнее любой, даже желтой прессы. Мы критикуем сами себя. Поэтому нам, наоборот, очень нужна похвала, мы же люди! Вы вспомните: в детстве мама, когда хвалила, это же было приятнее, чем когда она ругала, правда?
— Конечно.
— Ну вот, и поэтому я очень радуюсь, мне это очень приятно, когда что-нибудь мне там как-нибудь, я не знаю, как-то меня отмечают. Я думаю, что на самом деле любая награда — это реакция правительства или какого-нибудь общества на уже выраженную любовь публики. Это уже...
— То есть любовь публики первична?
— Конечно, первична.
— И важнее?
— Да. Естественно.
_______________________
*Тревор Пиннок — английский клавесинист, представитель движения аутентичного (подлинного) исполнительства.
**Николаус Арнанкур — австрийский дирижёр, представитель движения аутентичного исполнительства.
Фото с сайта reporterru.com
