Страшнейшей из трагедий XX века посвящена открывшаяся в Новгородском музее-заповеднике в День памяти и скорби выставка фотографа Егора Заики «Память места. Место памяти». Название — это не инверсия, не стилистический приём. Да, места памяти создают люди. И когда сознание наполнено символами и смыслами, возникает ощущение, что и само место тоже помнит. Например, на одном из фото автора экспозиции показана детская площадка на территории бывшего концлагеря. Просто место для игр. Но как случилось, что это так похоже на караульную вышку?
40 фотографий — и ни одного лица. Участников тех событий почти не осталось, виновники умерли, остались ландшафты.
Когда-то чёрно-белая фотодокументалистика победителей запечатлела нацистские фабрики смерти. И мир содрогнулся. Но для современного человека это уже далеко. Как достучаться? И почему именно ему, Егору Заике, это нужно?
— Меня со школьных лет интересовало, почему люди спокойно жили рядом с концлагерями, не возмущались? Наивный, такой детский вопрос. Я искал ответ, читал историческую литературу. А ведь лагеря существовали в Европе задолго до Второй мировой войны. Рядом с городами, для жителей которых это была обыденность. В годы войны многие из этих людей стали бенефициарами бесчеловечной системы. Это для узника концлагерь, как ад на земле. А для кого-то — градообразующее предприятие. Железная дорога получала контракты на подвоз узников. Архитекторы делали проекты — у них же были эстетические представления, как этот ад должен быть устроен.
— Какие чувства вы испытали, оказавшись там?
— Самые разные: от ярости и гнева до опустошения и апатии.
— Почему в серии так много спокойных, почти идиллических пейзажей?
— Они показывают, как за привлекательной оболочкой может скрываться абсолютное зло. Одновременно этот приём демонстрирует, насколько быстро меняется внешний облик пространства: следы старых ран зарастают, становятся менее заметными. Я намеренно сместил акцент чуть в сторону от мемориалов, воздвигнутых в местах массовых убийств. К этой идее меня подтолкнула повесть Эли Визеля «Ночь», там есть эпизод с размышлениями человека, который едет на поезде в Освенцим: «Повезло тем, кто оказался у окна: они могли видеть проносившиеся мимо сады и луга в цвету». В Советском Союзе война сеяла разрушение и смерть, а тут — пасторали, красиво. Люди не знали, куда их везут и что их ждёт. До последней минуты. Они выходили из вагонов, офицер предлагал оставить вещи, мол, потом за ними вернётесь, вот вам номерки. К чему было устраивать театр перед вновь прибывшими? Он был нужен тем, кто обслуживал машину уничтожения: когда люди не сопротивляются и продолжают верить, исполнителям принимать происходящее становится психологически проще.
— Посыл вашей выставки — «Мы должны помнить». К кому обращены эти слова? Кто эти «мы»?
— Мы сами прежде всего. Моё поколение — от нас теперь зависит передача живой памяти участников и жертв войны. Надо постоянно возвращаться к ней, чтобы понимать, что и как рассказывать молодым людям. И искать новые формы разговора, чтобы быть услышанными. Для меня это — ракурс, цвет, сам фотографический метод, язык современной визуальной культуры.
— Я имел в виду другое. Апеллировать к собственной совести всегда актуально. А кто травил, жёг, утилизировал? Однако едва ли вам удастся показать свои работы в Европе. Не потому ли, что там другая задача — забыть?
— На мой взгляд, там эти события не столько забывают, сколько пытаются переосмыслить или дистанцироваться от них, рассматривая как давно завершённую страницу истории.
— У вас это не вызывает чувства тревоги?
— Вывод, к которому я пришёл во время съёмок и работы с архивными материалами, действительно оказался тревожным. Начнём с того, что с окончанием войны сама нацистская идеология не исчезла. Она напоминает скрытую инфекцию, которая на время отступила, но сохранилась и продолжила существовать в глубине общественных процессов. Многие бывшие офицеры вермахта впоследствии занимали высокие посты в структурах НАТО, а часть руководителей предприятий, использовавших труд узников концлагерей, после сравнительно мягких наказаний вернулась к управлению крупным бизнесом. В 1970-е годы неонацисты пытались сжечь мемориал на месте лагеря Нацвейлер-Штрутгоф, фотографии которого представлены в моём проекте. И сейчас, в XXI веке, в европейских странах можно встретить формы публичной героизации или романтизации людей, связанных с нацистским прошлым.
Какой симпатичный ресторан. Добро пожаловать! Только имейте в виду, что раньше в танцевальном зале ресторана была оборудована газовая камера. Теперь ресторан всё же закрыт. Это кажется удивительным, что через десятилетия кого-то догнала мысль из прошлого: «Наверное, это как-то нехорошо». Или всё дело в том, что у места тоже есть память?
Для выставки «Память места. Место памяти» очень важен контекст — подобранные доктором исторических наук Станиславом Аристовым цитаты из воспоминаний свидетелей. Этот материал чётко расставляет смысловые акценты, подчёркивая ужас совершавшегося на контрасте с умиротворённостью лугов и домов.
Вот дом коменданта Рудольфа Хесса, примыкающий к стенам лагеря Аушвиц.
Вот восторженная запись супруги о том, что она хотела бы прожить тут всю жизнь.
«Прекрасные времена» — надпись на обложке альбома с фотографиями, сделанными во время «службы» коменданта лагеря смерти Треблинка Курта Франца. Праздники, вечеринки — чем плохо?
К сохранившемуся зданию полустанка Собибор ныне прибывают ярко раскрашенные поезда. На выставке Егора Заики есть фото дороги в лагерь смерти Собибор. Старые рельсы исчезают в буйстве летних красок. Так исчезали люди…
Фото предоставлено Новгородским музеем-заповедником
— История не закончена, и ваш проект тоже?
— Ему уже 13 лет, из которых первые три я потратил только на съёмки. Сожалею, что не отснял больше, теперь это невозможно. Проблемы возникли ещё в 2015 году, когда я пытался вести съёмку на месте бывших лагерей смерти, расположенных неподалёку от границ Польши с Украиной и Белоруссией. Мой российский номер автомобиля привлекал внимание патрулей.
Выставка «Память места. Место памяти» продлится в здании Присутственных мест до 21 сентября. Ранее с экспозицией ознакомился столичный зритель — она была показана в Музее архитектуры имени А.В. Щусева.
